Неточные совпадения
Он мне сам говорил, что причина, побудившая его вступить в К. полк,
останется вечною
тайною между им и небесами.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных
тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто
остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое, чего другие не знают, но и только.
Что Карл Иваныч в эту минуту говорил искренно, это я утвердительно могу сказать, потому что знаю его доброе сердце; но каким образом согласовался счет с его словами,
остается для меня
тайной.
Аркадий представил ей Базарова и с
тайным удивлением заметил, что он как будто сконфузился, между тем как Одинцова
оставалась совершенно спокойною, по-вчерашнему.
«Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще
остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную
тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, — я никогда не могла быть вашею женою…» — «Знаю, — отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований…
Вы любите вопрошать у самой природы о ее
тайнах: вы смотрите на нее глазами и поэта, и ученого… в 110 солнце
осталось уже над нашей головой и не пошло к югу.
Во-первых, она сообразила, что городу без начальства ни на минуту
оставаться невозможно; во-вторых, нося фамилию Палеологовых, она видела в этом некоторое
тайное указание; в-третьих, не мало предвещало ей хорошего и то обстоятельство, что покойный муж ее, бывший винный пристав, однажды, за оскудением, исправлял где-то должность градоначальника.
Начались подвохи и подсылы с целью выведать
тайну, но Байбаков
оставался нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить его, но он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у него в ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской и с тех пор затосковал.
Для западного культурного человечества Россия все еще
остается совершенно трансцендентной, каким-то чуждым Востоком, то притягивающим своей
тайной, то отталкивающим своим варварством.
И в результате всех исторических и психологических исследований
остается неразложимый и неуловимый остаток, в котором и заключена вся
тайна национальной индивидуальности.
Для нас самих Россия
остается неразгаданной
тайной.
«Не он, не он, не лесничий — ее герой!
Тайна осталась в синем письме!» — заключил он.
— Все равно, как не
осталось бы на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как же не жалки женщины! Столько же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот точно так же неприятно мне видеть женщин с той поры, как я узнал их
тайну. А она была мне открыта моею ревнивою невестою в самый день обручения. До той поры я очень любил бывать в обществе женщин; после того, — как рукою сняло. Невеста вылечила.
Однако всегда
остается соблазн снять покрывало и подсмотреть, что за ним, подглядеть
тайну, прегрешить против смирения неведения или религиозного целомудрия, превысить меру своего возраста.
Тайной же Он
остается лишь для чувственного восприятия, представления, для чувственного рассмотрения и для рассудка» [Hegels.
Это есть
тайна одного Бога, и тварь должна
оставаться в смирении и покорности и не возвышаться далее, ибо она еще не равна Богу.
Конечно,
остается недоступной человеческому уму
тайной боговоплощения, каким образом воплотившийся Бог мог так закрыть Божество человечеством, чтобы оказаться способным и совершить подвиг веры в Бога, и испытать человеческое чувство богооставленности, но это показывает именно на глубочайшую человечность веры, ее исключительное значение и неустранимость подвига веры для человека.].
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий порядок природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им
остаются неведомы
тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
Эти последние сплетены с общим ходом истории, но эта связь лежит так глубоко, что недоступна природному, непросветленному благодатию Божией человеку; она раскрывается в откровении, но и оно
остается запечатленной
тайной.
Здесь приличествует лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся
тайной, и нет ничего более безвкусного, как разные рациональные «дедукции» творения, претензии «гнозиса», все равно метафизического или мистического [В чрезмерном «дедуцировании» творения и, следовательно, в рационализме повинен и Вл. Соловьев, следующим образом рассуждающий об этом: «Если бы абсолютное
оставалось только самим собою, исключая свое другое, то это другое было бы его отрицанием, а, следовательно, оно само не было бы абсолютным» (Органические начала цельного знания.
Тварь не может постигнуть своего собственного сотворения, оно для нее всегда
останется загадкой, чудом,
тайной, но опознать совершившееся вполне по силам человеческому сознанию, и анализ этого самосознания составляет задачу и для мысли, которая должна старательно распутать этот узел онтологических сплетений, не разрывая его нитей.
Вообще в Ветхом Завете
остается прикровенной
тайна св.
Что касается внутреннего Мысли, то нет никого, кто мог бы понять, что это такое; с тем большим основанием невозможно понять Бесконечное (Ayn-Soph), которое неосязаемо; всякий вопрос и всякое размышление
остались бы тщетны, чтобы охватить сущность высшей Мысли, центра всего,
тайны всех
тайн, без начала и без конца, бесконечное, от которого видят только малую искру света, такую, как острие иглы, и еще эта частица видна лишь благодаря материальной форме, которую она приняла» (Zohar, I, 21 a, de Pauly, I, 129).
Передняя и девичья составляли единственное живое удовольствие, которое у меня
оставалось. Тут мне было совершенное раздолье, я брал партию одних против других, судил и рядил вместе с моими приятелями их дела, знал все их секреты и никогда не проболтался в гостиной о
тайнах передней.
Он вел себя неосторожно, виделся в Москве с товарищами, был ими угощаем; разумеется, это не могло
остаться в
тайне.
— Ваше величество, — отвечал мещанин, — я к себе теперь не пойду. Прикажите лучше меня запереть в острог. Разговор мой с вашим величеством не
останется в
тайне — меня убьют.
Гусар снова меня отдал на сохранение денщику. В пять часов с половиной я стоял, прислонившись к фонарному столбу, и ждал Кетчера, взошедшего в калитку княгининого дома. Я и не попробую передать того, что происходило во мне, пока я ждал у столба; такие мгновения
остаются потому личной
тайной, что они немы.
Тайна всегда
остается, она лишь углубляется от познания.
Личность другого всегда
остается для нас почти непроницаемой
тайной.
Конечно, все это было глупо, но уж таковы свойства всякой глупости, что от нее никуда не уйдешь. Доктор старался не думать о проклятом письме — и не мог. Оно его мучило, как смертельный грех. Притом иметь дело с открытым врагом совсем не то, что с
тайным, да, кроме того, здесь выступали против него целою шайкой.
Оставалось выдерживать характер и ломать самую дурацкую комедию.
— Ты внешний только образ сокровенной
тайны видела, — продолжала Варенька, — а пока
останешься язычницей, не можешь принять «внутренняя» этой
тайны. Когда «приведут» тебя — все поймешь, все уразумеешь. Тогда
тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?.. Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого и будешь избрáнным сосудом славы… Истину говорю тебе.
— Без надежной поруки того дела открыть тебе нельзя, — сказал Созонович. — Нельзя и в соборе праведных
оставаться. Оставьте нас, Дмитрий Осипыч. Одно могу позволить вам — посмотрите, чем занимаемся мы, слушайте, что читаем… Кого же, однако, ставите порукой, что никому не скажете о нашей
тайне, хотя бы до смертной казни дошло?
«Я покину их, покину и веру ихнюю, отброшу их, — думает она, — но
тайну духовного супружества мне хочется узнать… Нежная любовь, невыразимое словами счастье в здешней жизни и в будущей! Не
останусь я с ними, но эту
тайну вынесу из корабля и к другому применю ее, кто полюбит меня сердцем и душою».
И сыновья и племянница хоть и проводили все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «
тайну сокровенную». Старший
остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
И, когда служивый улегся в клети на мягкой ильинской соломе, развязала она походную его котому́ и, сколько было в ней порожнего места, столько наложила ему на дорогу и хлеба, и пирогов, и баранины, что от обеда
осталось, картошки в загнетке напекла, туда же сунула, луку зеленого, стручков гороховых первого бранья, даже каленых орехов, хоть служивому и нечем было их грызть. Наполнив съестным котому, добрая старушка набожно перекрестилась. Все одно, что
тайную милостыню на окно бобылке положила.
Появление молодого Бурмакина как раз совпало с тем временем, когда Калерия Степановна начинала терять всякую надежду. Увидев Валентина Осипыча, она встрепенулась.
Тайный голос шепнул ей: «Вот он… жених!» — и она с такой уверенностью усвоила себе эту мысль, что
оставалось только решить, на которой из четырех дочерей остановится выбор молодого человека.
Софья говорила матерям, что, когда с игуменьей случился припадок, с нею
осталась одна Таифа, хотевшая рассказать ей про какое-то
тайное дело… Стали спрашивать Таифу. Молчит.
Не раз заглядывала к Марье Гавриловне и матушка Манефа. Но и с ней не вязалась беседа у молодой вдовы. Сколько раз искушенная житейскими опытами игуменья пыталась вызвать ее на искреннее, откровенное признанье в сокровенных думах и затаенных чувствах, всегда холодна, всегда безответна
оставалась Марья Гавриловна. Сердечная скорбь ее
тайной повита и семью печатями запечатана.
Только и
осталось приманчивого, что
тайна свиданий да опасенье, чтоб кто не застал их на поцелуе.
— Не узнает?.. Как же?.. Разве такие дела
остаются в
тайне? — сказал Семен Петрович. — Рано ли, поздно ли — беспременно в огласку войдет… Несть
тайны, яже не открыется!.. Узнал же вот я, по времени также и другие узнают. Оглянуться не успеешь, как ваше дело до Патапа дойдет. Только доброе молчится, а худое лукавый молвой по народу несет… А нешто сама Прасковья станет молчать, как ты от нее откинешься?.. А?.. Не покается разве отцу с матерью? Тогда, брат, еще хуже будет…
Избрание это
остается для нас великой
тайной, но оно помогает нам осмыслить мировую историю.
Рационалистические ереси не в силах постигнуть
тайны соединения,
тайны преосуществления,
тайны полноты, для них все
остается разъединенным, ничто не преображается, для них существуют лишь осколки истины.
Тайна соотношения между причиной и следствием
остается закрытой для научного взгляда на мир.
От веры в единую, всеобъемлющую, догматическую науку, постигающую
тайну мирового механизма, от веры в материализм, в механизм, в эволюционизм и пр. не
остается камня на камне.
Остается какая-то
тайна, на которую наука не может пролить света.
Я промолчал; ну что тут можно было извлечь? И однако же, после каждого из подобных разговоров я еще более волновался, чем прежде. Кроме того, я видел ясно, что в нем всегда как бы
оставалась какая-то
тайна; это-то и привлекало меня к нему все больше и больше.
В бреду я несколько раз говорил о Ламберте; но, очнувшись от бреда и приглядываясь, я скоро сообразил, что о Ламберте все
осталось в
тайне и что они ничего не знают, не исключая и Версилова.
Я
остался, она ушла. Разумеется,
остался. Я понимал, что я подслушиваю, подслушиваю чужую
тайну, но я
остался. Еще бы не
остаться — а двойник? Ведь уж он разбил в моих глазах образ?
Вызов вышел эффектно. Какого рода оружие имел в виду кадет — а через неделю юнкер Александров, — так и
осталось его
тайной, но боевая фраза произвела поразительное действие.
Александров остановил извозчика у Красных казарм, напротив здания четвертого кадетского корпуса. Какой-то
тайный инстинкт велел ему идти в свой второй корпус не прямой дорогой, а кружным путем, по тем прежним дорогам, вдоль тех прежних мест, которые исхожены и избеганы много тысяч раз, которые
останутся запечатленными в памяти на много десятков лет, вплоть до самой смерти, и которые теперь веяли на него неописуемой сладкой, горьковатой и нежной грустью.